"Роман с кокаином"

Прочитал за отпуск несколько книг из тех, что мне советовали.

"Роман с кокаином" не показался мне хорошей литературой. Начинается откровенной достоевщиной. Но без иступлённой истеричности оригинала, а такой, "отфотошопленной". Писала рука набитая в писательском деле, этого не отнимешь. Но смысла никакого не обнаружил. Всё очень искусственное.

В первой части искусственность ещё можно списать на подростковскую гипертрофированность.

Но "Соня" настолько фальшива, что совершенно портит всё последующее.

А эту финтифлюшку с "Буркевиц отказал" вообще совестно было бы вставлять хоть мало мальски требовательному к себе человеку.

Уезжаю

Уезжаю на две недели. Доступ к интернету будет, но, надюсь, смогу оставаться оффлайн всё это время.

О влиянии блогосферы на политическую жизнь

Салери пишет о том, что блогосфера представляет из себя совершенный ноль во влиянии на политическую жизнь.

Что-то я в этом не уверен. Скажем, Ютьюб является блогосферой (видеоблогосферой) и Дудь со своими миллионами подписчиков, мне кажется, вполне представляет интерес для политических сил.

О страхе смерти

Итак, дорогие читатели моего ЖЖурнала, пока не забыл, начну потихоньку о страхе смерти. Хотя бы преамбулу изложу, пока ещё свежо.
Collapse )

Дмитрий Львович версус Дробышевский

Вдруг осознал, что Дмитрий Быков это аналог Дробышевского. Но Дмитрий Львович настолько запинан доброжелателями, что совсем озверел. Какое счастье, что Дробышевский русский (или уже нашли другие корни?). Хотя, конечно, окололитературная среда сильно специфичнее околонаучной.

Гайто Газданов "Возвращение Будды"

Неожиданно легко за два вечера проглотил "Возвращение Будды" Гайто Газданова.

Набоковского там, конечно, нет ничего. Прустовское? Может быть чуть-чуть, так что говорить даже об этом нечего. Вообще, книга кажется то ли сырой, то ли эклектичной. Потому что если смесь небольшого кафкианства и психоделики ещё оправдана, то, например, вставки социальных сентенций французских левых смотрятся совсем чужеродно.
Collapse )

Сапожник написал книгу

Сапожник написал книгу. Уже смешно, правда?

Я не читал. И до нынешнего его поста думал, что это книга. Но, похоже, это даже на публицистику не потянет. По крайней мере судя по заключению. Привычка троллить, т.е. писать на реакцию аудитории, уже вросла в Сапожника намертво.

Как пропаганда в Фрицморгена.

Нельзя долго принимать яд. Надо соблюдать гигиену.

Конец Пруста

Пруст закончился совершенно неожиданно для меня.

Я всё ещё продирался сквозь бесконечное описание "света" (в кавычках, потому что светом в его изображении является довольно ограниченный круг выдуманных им лиц), как приходят туда невежественные молодые (невежеством у него называется незнание молодыми того, кем был, например, Сван в былые годы и другие подобные этому факты из прошлого этого "света" - кто через кого вышел в свет, а кто потомственный светский и т.д.), как модная актриса унижает старую (пожалуй, это единственный сильный кусок во всём этом длиннющем описании - как дочь старой актрисы униженно просит модную принять её в рауте, куда её саму-то - модную - пригласили из "желания облагодетельствовать"), и т.д., просто устаёшь всё перечислять.

И внезапно наткнулся на последнюю фразу.
Collapse )

Про полёт на Луну

Павленко в посте про полёт на Луну пишет, что человечество вместо того, чтобы осваивать Луну, решило остаться на Земле и воевать друг с другом, и что оно поставило потребительство выше достижений в космосе и т.д.

На самом деле очевидно, высадка на Луне так и так была в русле гонки вооружений. Причём Штаты никак не поступились консьюмеризмом, не надрывали пупы. В том, что всё удачно сложилось было, может быть, и везение, но скорее всего это результат того, что ко всему первому готовятся намного тщательнее, чем потом, когда это входит в "рутину".

Полёт был прорывом совсем не обоснованным насущной необходимостью. Пока не видно, чтобы на Земле была какая-то острая нехватка чего бы то ни было.

То, что американцы ставят под сомнение факт полёта на Луну - это нормально, это их погоня за жаренным. Всем остальным идти в этом направлении должно быть просто стыдно. Спокойное обсуждение возможных нестыковок тоже нормально, но попытки подменить собственную несостоятельность наездом на американскую пропаганду - это позиция позорная.

И о Прусте

Как уже сказал, Пруст идёт чрезвычайно трудно.

Он не труден для понимания. Он пишет очень легко и понятно. Временами очень увлекательно. По крайней мере в первом томе были места, где я проскальзывал, не замечая, большие куски текста, пока не натыкался на занудство по поводу несчастной любви. А так как с отходом от детства этот мотив начинает сильно преобладать, читать становится невозможно.

Наверно, он движется к тому, чтобы сказать что-то метафизическое в конце, пока не знаю. Но сама манера письма мне не нравится. Разболтанность психики у него проявляется как у ребёнка, который проснувшись не всегда осознаёт, где находится. И если для ребёнка это очень естественно, то для взрослого человека это явный вывих, следовать за которым тяжело. Причём его личный опыт имеет много соприкосновений с опытом любого человека, кого волнуют, например, старение и смерть (только лишь как пример того, где я стою сейчас в последнем томе). Но в то же время это именно соприкосновения только. Вот он начинает что-то психоделическое - он на светском рауте, был в библиотеке. Там идёт куча рассуждений, связанных с книгами, искусством, прошлым, несчастной любовью и проч. Например, о благотворности страданий, о том, как безальтернативна жизнь, пережить можно только одно, и лишь сожалеть о том, что не дано пережить другого и т.д. И вот заходит лакей звать его в общую залу. Он там встречает людей, которых не узнаёт. На них есть ярлыки, этот - барон такой-то и т.д., но они совсем не те, кого он знал когда-то. Вокруг ходят какие-то уроды. И следует очередной длинный воз рассуждений, теперь о старении, и его впечатления имеют очень мало общего с моими. Он осознаёт своё старение в основном через то, как он может выглядеть в глазах других. Не как он выглядит, а как он думает, что выглядит. У меня же моё старение осознаётся в нестыковке разных частей моего собственного опыта. Мне по большому счёту наплевать, что обо мне говорят другие. Поэтому я ленив и ненаблюдателен. И вот эти рассудения о том, кто что о ком думает, и кто что о ком говорит, - это всё совершенно неинтересно, поэтому читать километры того, как эти уроды выглядят для него, утомительно. Это только пример, у него всё в таком ключе.

В детской части, в Комбре, его замкнутость на себе была понятна - это свойственно всем детям. Мама его нарядила для какого-то праздичного выхода, он пошёл прощаться с какими-то цветами, облил их слезами и соплями, платье испачкал, измял, причёска вдрызг. Мама, понятно, в шоке. Ему на это плевать совершенно, цветы для него важнее. Это понятно. Смерть бабушки осознал значительно позже, тоже понятно. Но он и в зрелом возрасте остался замкнутым исключительно на себя. Правда, надо отдать ему должное, он никоим образом не оправдывает это рассуждениями о том, что посвящение себя искусству есть высшая цель в жизни и прочую чушь, как это любят мусолить многие. Но вот эта закукленность чётко указывает его границы.

На самом деле первый том вполне можно читать.